Е.Э. Гавриляченко - «Народная» составляющая в социокультурной структуре российского общества
Рейтинг:
/ 0
Е.Э. Гавриляченко
«Народная» составляющая в социокультурной структуре российского общества
Секция: Искусство и социум: «перезагрузка отношений»
* факт электронной публикации согласован с руководством СГК им. Л.В. Собинова
Глобалистское переустройство мира предполагает стирание сущностно-национальных черт социальной жизни за исключением декоративно-презентационной. Тем не менее, казавшееся неизбежным после разрушения двуполярности торжество концепций типа «конца истории», «pax americano» и им подобных, подвергнуто сомнению как в историческом контексте (памятуя многочисленность, начиная с «Государства» Платона, одновременно идеальных и обреченно нереальных моделей мироустройства), так и нарастанием «восточной» мощи. Азиатские, отчасти исламские (религиозно-наднациональные по своей сути) глобалистские идеи диаметрально противоположны либерально-западным. Принимая неизбежность «технологических вызовов», «восток» одновременно акцентирует национальную идентификацию социальности.
Постсоветская Россия подобна фольклорному витязю на распутье, надолго замершему в выборе пути. Проявившаяся невозможность реального союза с «центрами силы» без полной цивилизационной капитуляции вынуждает к идеологии «третьего – особого – русского» пути и его внешнему оформлению. Предшествующие тектонические сломы «русской цивилизации» с разной степенью радикальности переструктурировали социальную жизнь, порождали почти «кондратьевские» «фольклорные волны» возврата к традиционным ценностям народной жизни, что и представляет специальный исследовательский интерес.
Для России сложность пребывания в современной системе глобальных изменений заключается в утрате статуса одной из основных цивилизационных моделей, что формирует многочисленные концепции переустройства российского социума, учитывающие (в разной степени) этнический фактор. Фольклор, являясь частью народной традиционной культуры, подвергаясь осмыслению, идеологизации, служит своеобразным индикатором протекания социокультурных процессов, становясь при этом объектом исследования уже не только фольклористов, музыковедов, этнологов, но и культурологов, социологов и др. В предлагаемой статье сделана попытка анализа форм отражения фольклора в социокультурной практике.
Кратко обратимся к истории вопроса, касающейся возникновения интереса к фольклору в российском обществе. Причины искусственного вычленения фольклора из естества народной культуры, его фрагментирование и трансформации обусловлены процессами кардинальных реформирований российского социального устройства за последние полтора столетия [1].
В определенные периоды фольклор начинает выступать в качестве маркера общественно-политических процессов, ориентированных на поиски собственных цивилизационных путей развития государства. Повышенное общественное внимание к фольклору как национально окрашенному, признаваемому как ценность культурному «знаку» в эти периоды выражается в виде «фольклорных волн». Процесс усиления влияния сельской традиционной культуры на городскую среду наблюдался в России на предшествующих этапах ее развития неоднократно. Автор насчитывает три такие волны. Первая фольклорная волна (1860−80-е гг.) вызвана сдвигами в государственном устройстве в связи с поражением в Восточной войне и изоляцией России от Европы, модернизационными «великими реформами». Необходимость «узнать народ» вызвала многочисленные политические, социальные последствия, в том числе привела к уже систематическому изучению крестьянской культуры как наиболее верхнего, зримого проявления народной жизни. Первая волна охватила всю жизнь пореформенной России – от ее внешней и внутренней государственной политики, принявшей умеренно славянофильские черты, до профессионального искусства и культуры. Она была инициирована одновременно «сверху» и «снизу», т.е. и государственными институтами, и обществом, открывшим и оценившим как значимый для себя слой неведомой архаической культуры.
Начало второй фольклорной волны относится к предвоенному десятилетию (1930-е − начало 1940-х гг.), перенесшему упор с «пролетарских» ценностей на формирование «советского народа как единой общности», и связано со стабилизацией советской государственности и отказом от революционности 1920-х гг.. Это вылилось в интерес к фольклору со стороны государства, к кодификации и введению в широкую культуру героических эпосов народов, населяющих страну, к созданию многочисленных форм мимикрии профессионального искусства под «народное». Вторая фольклорная волна формировалась «сверху» и была обусловлена во многом мобилизационной необходимостью в предчувствии неизбежности масштабных военных столкновений за мировое переустройство.
Возникновение третьей, или новой, фольклорной волны в начале 1960-х годов связывается с фрондирующим интересом интеллигенции к крестьянскому фольклору и православной культуре. Особенность этой волны состоит в том, что, в отличие от предыдущих, она развивалась исключительно «снизу», практически без участия государственных структур. Именно новая фольклорная волна породила в середине 1980-х гг. уникальное (не наблюдавшееся при первых волнах) явление – «молодежное фольклорное движение».
Социальная значимость явления во многом определяется его присутствием в информационном, медийном пространстве. С этой точки зрения полезно рассмотреть положение фольклора как знака этнической идентификации в современном обществе.
Фольклор как индикатор социодинамики тесно связан с существованием ключевого понятия «народ». Поэтому знаковым стало удаление из медийного вещания «классической» и «народной» составляющих в постсоветском форматировании теле- и радиопрограмм. Произошло это одновременно с демонстративным исключением понятия «народ» из идеологического лексикона (с заменой на «население», «электорат» и пр.). Обратившись к сетке вещания постсоветского ТВ с точки зрения включения передач, относящихся к народному искусству, можно выделить три основных типа.
К первому следует отнести передачи по времени, по структуре, по наполнению унаследованные от советского телевидения – преимущественно юбилейные гала-концерты государственных народных хоров, танцевальных ансамблей, редко появляющиеся в теле- и радиоэфире, тогда как в советскую эпоху они являлись основным видом презентации разнообразного в этническом отношении (хотя и сценически адаптированного) искусства многонациональной страны. Немного отвлекаясь от темы, вспомним гала-концерт, устроенный в Кремлевском Дворце в Москве в честь открытия Года Китая в России (2007). Это зрелище представляло собой классический торжественный «кремлевский» концерт, ставящий целью продемонстрировать разные грани китайской культуры. Присутствовали «классика» (пекинская опера и фортепианный концерт), «народная» составляющая (игра на традиционном музыкальном инструменте), эстрада (песни в исполнении китайских певцов на русском и китайском языках), цирк, современный балет… Гала-концерт, являясь, казалось бы, сугубо культурным продуктом, нес в себе элементы идеологии страны, набирающей колоссальные темпы в своем развитии, подразумевая: «мы не только имеем древнюю культуру, знаем и чтим ее, но и способны адаптировать западные аналоги, если они нам полезны» и «китайское – есть мировое»... В СССР торжественные концерты в Кремлевском Дворце съездов несли ту же функцию. В постсоветские времена этот исчезнувший вид концертной деятельности умеренно возрождается в последние годы как форма осторожной презентации «возрождающейся» государственности.
К первому типу программ относим и единственную долгожительницу, существующую с 1986 года на первом канале, утреннюю «Играй, гармонь» при ее первом руководителе и ведущем Г. Заволокине. Регулярное присутствие программы в эфире утверждало значимость и стандарт народного музицирования (далекого от аутентики и являвшегося в большинстве случаев результатом клубной культурно-просветительной работы), способствовало проведению в регионах многочисленных фестивалей, концертов, праздников, административно поддерживаемых, транслировавшихся местными телеканалами и радиостудиями. Передача свидетельствовала о существовании широкой системы самодеятельного фольклоризованного творчества и в силу своей единственности форматировала образ не только современного народного искусства, но и образ традиции.
Второй тип характеризуют программы «Мировая деревня» (шедшая на канале «Россия» с 1991 г. по 1998 г., режиссер С. Старостин, известный фольклорист, сам виртуозный исполнитель на духовых народных инструментах, один из лидеров фольклорного движения в России) и проект канала «Культура» − «Странствия музыканта» (выходит с 2005 г.). Время их выхода в эфир дневное, от двух до четырех раз в месяц в будни. Эти циклы сравнимы с существующими на европейских каналах этно-музыкальными программами, ориентированы на «интеллектуальное» потребление, соответствуют одновременно и требованиям знаточества, и популяризации локальных культур. На радио это редкие передачи с участием ведущих фольклористов (Н.Н. Гиляровой, А.М. Мехнецова, Н.М. Савельевой, В.М. Щурова и др.).
Наконец, третий тип можно определить как «сувенирный», «экспортный» бренд, который, подобно «матрешке», «гжели», не имеет корневого отношения к народному искусству. Наиболее характерным продуктом соединения фольклора с современной масс-культурой можно считать программу РТР «Эх, Семёновна», шедшую в течение трех лет с 1999 года. Эта программа – своебразный маркер изменения социокультурной ситуации. Если в периоды, которые позволительно определить как «национальные возрождения», очевидно обращение к иерархически высоким фольклорным жанрам (эпос, историческая песня, обрядность), то разрушение государственных, социальных устроений требует разрыва с предшествующей традицией. Это иллюстрируется, в том числе, и маргинализацией фольклора, созданием его отрицательной образности. В этом нет оценки многообразия фольклорного материала как такового, а лишь дополнительное указание на связь с системами смены идентификации. Родственны «Семёновне» периодические появления в теле- и радио эфире ансамблей «Русская песня», «Золотое кольцо», «Балаган лимитед» и им подобных. Аутентичный «этнографизм» был признан «неформатным», «несценичным», а по сути оказался неликвидным в системе шоу-бизнеса, если не перестраивался под занижено потребительскую обязательность. Подчеркнем, что на канале «Россия» познавательная, в чем-то интеллектуально-эстетская, встроенная в фольклорный интернационал «Мировая деревня» была заменена на «матершинное шоу “Семёновна”» [2].
Реальным потребителем фольклорного медийного продукта мог бы быть «интеллектуальный средний класс», определяемый примерно пятью-шестью процентами зрителей канала «Культура». Именно эта среда не находит в масс-медиа удовлетворения своих интересов, потребностей ни на основных федеральных, ни на многочисленных каналах кабельного телевидения. Фантом фольклора в медийном пространстве – свидетельство осознанной «перезагрузки» общественного сознания, часть проекта освобождения не только от советского, но и имперского наследия. Многочисленные месседжи и паллиативные изменения в устройстве российского социума не обеспечивают полноценного признания либеральным сообществом, что в значительной мере порождает ответное, протестное разочарование в «западных» ценностях. Сложная связь возникшей протестности и традиционной идеологии «особого» пути в очередной раз предполагают востребованность фольклора для знаковой идентификации.
В современной российской культуре и, шире, в социальной жизни устойчиво (с разной степенью проявленности) фиксируется «красный» («советский») и «национальные» тренды. Формат статьи позволяет лишь обозначить некоторые аспекты, интересные в контексте предложенной темы. В «советском» тренде можно рассмотреть третью реинкарнацию народной культуры, прошедшей профессиональную, идеологизированную форматизацию, ныне протестно связываемую с победными этапами в истории советской государственности, с их идеализацией. Для многочисленных национальных движений, особенно проявившихся и обретших силу в период «парада суверенитетов», сохранившиеся этнические реальности также стали формами идеологической идентификации, а соответственно, и значимым фактором общероссийского социального устройства.
Особый интерес представляет «национальный» тренд в сознании народа, образующего государство. «Русский» тренд трудноуловим, регионально фрагментирован, мозаичен. Одна из причин его неоформленности – отсутствие национализма, порожденного национальной униженностью, если не считать смутных, зафиксированных именно в фольклоре воспоминаний о «татаро-монгольском иге». Доминирующая роль славян в создании «русской цивилизации» все протестные аспекты связывала не с национальной, а с социальной проблематикой.
Если рассматривать народную культуру как равновесно-органичное бытование в природной и социальной среде и её идеологизированную рефлексию – фольклор, то необходимо объяснить такое явление, как «казачество», причем не столько в его исторической реальности, сколько в постоянно фиксируемой многовековой мифологии.
В XIX столетии сформировалось три представления о свободе – «Кавказ», «цыгане» и «казаки». Если первые два оказались в большей степени модным литературным ориентализмом, то «казачество» было действительно имманентно народным представлением о воле, зафиксированным в большом количестве песен, пословиц, устойчивых смысловых формул. Л.Н. Толстому принадлежит итоговое определение: «Русские люди казаками желают быть». Именно с казачеством исследователи классической истории и истории различных форм социальной жизни связывают проявления низовой, вольной народной самоорганизации, одну из форм первичного демократизма, постепенно под гнетом государственного пресса превратившегося в «верную» поголовную службу, что также значимо фиксируется обильным фольклорным материалом. П.Б. Струве в знаменитой статье в «Вехах» «Интеллигенция и революция» определяет вольное казачество «не войсковым сословием, а социальным слоем всего более далеким от государства и всего более ему враждебным. В этом слое были навыки и вкусы к военному делу, которое, впрочем, оставалось у него на уровне организованного коллективного разбоя». И далее Струве связывает казачество с другой силой «антигосударственного брожения»: «После того, как казачество в роли революционного фактора сходит на нет, в русской жизни зреет новый элемент, который как ни мало похож он на казачество в социальном и бытовом смысле приходит ему на смену, является его историческим преемником. Этот элемент − интеллигенция». Если парадоксальное наблюдение П.Б. Струве применить к исследованию фольклора, то очевидным становится «казачий тренд» во всех трех фольклорных волнах. В первой − многочисленные «Стеньки», «Кудеяры», игра с пугающей разбойной силой; во второй − песенные «Кубанские казаки», не случайно выбранные квинтэссенцией советской адаптации «народного»; в третьей − в среде молодежных фольклорных ансамблей доминируют «казачьи». В современных масс-медиа редко мелькнувшая «народная» программа скорее всего «казачья», да и на уровне бытового, домашнего музицирования исполняется от начала до конца обычно три-четыре «казачьи» песни. Если в первой и третьей волнах «казачество» − фрондирующий государству символ, то в «сталинском» казачестве подчеркнуто «верное, доблестное» служение.
Подобный экскурс не бесполезен для анализа современной социокультурной ситуации. Попытки декларированного обретения «национальной идеи» и подобные проекты требуют зримого оформления, чаще принимающего формы исторических реминисценций, фестивалей народной культуры и т. п. Исторически фиксируемая устойчивая связь фольклора с социодинамикой позволяет рассматривать его как один из индикаторов социальной тектоники. Периодическая фольклоризация общества, даже в малых гомеопатических дозах, одновременно свидетельствует и о внутреннем давлении этно-факторов, и о «противогосударственной» фронде, и о возможности резервной мобилизационности культуры.
Литература
1. Гавриляченко Е.Э. Фольклорные волны в культуре России и «молодежное фольклорное движение» 1980−2000 гг. Дис. … канд. культурологии. − М., 2008.
2. Более подробно эта тема отражена: Гавриляченко Е.Э. Фантом фольклора в медийном пространстве // Доклад на Всероссийской научной конференции ГИИ «Человек перед телеэкраном и монитором: расширенный поиск». − М., 2009 (в печати).
3. Струве П.Б. Интеллигенция и революция // Вехи. Из глубины. − М.: Правда, 1991. − С.152.