Н.В. Мелешкова - Проблема культурной идентичности на примере русской музыкальной эмиграции
Рейтинг:
/ 0
Н.В. Мелешкова
Проблема культурной идентичности
на примере русской музыкальной эмиграции
Секция: Искусство и социум: «перезагрузка отношений»
* факт электронной публикации согласован с руководством СГК им. Л.В. Собинова
Русская эмиграция – значительное явление общественной и культурной жизни XX в. «В нее оказались втянутыми десятки миллионов людей на всех континентах <…> Особое внимание из так называемых трех волн русской эмиграции (20−30-е гг., 40−50-е гг., 70-е гг.) уделялось «первой волне» (Париж, Берлин, Прага, Белград, Харбин) − самой многочисленной и самой творчески продуктивной, совершившей подлинный духовный подвиг, спасая русскую культуру в изгнании» [19].
Осмысление феномена культурной идентичности невозможно без привлечения обширного круга трудов различных отраслей науки.
Наиболее полно термин «нация» представлен в литературе по философии, так как именно в этой области знания раньше всех началась разработка данного вопроса. Понятие «нации» как этнической группы, связанной языком и культурой с особенным характером, впервые было сформулировано И.Г. Гердером [6, с.429]., а затем получило развитие у Г. Гегеля [4], Т. Купера, Э. Ренана и др.
В начале XX века на первый план постепенно начинает выходить понятие «национальное самосознание». К этому времени в Европе закончился процесс формирования нации. Происходит взаимопроникновение и совмещение культурного этноса с политической и социальной общностями.
В ХХ веке освоение проблематики «национального» обогатилось новыми положениями. В их числе следует назвать труды Э. Геллнера[1], Б. Андерсона[2], М. Биллинга [2], Э. Хобсбаума[3], Ф. Барта[4].
В осмыслении феномена «нации» философы в вышеперечисленных исследованиях особо подчеркивали определяющее значение языка. К проблеме языка в своих трудах обращались Б. Андерсон[5] и Э. Хобсбаум[6], И. Фихте[7].
Значимость языка для понятия «нации» осознавалась уже самыми первыми интерпретаторами национальной проблемы[8]. Вслед за Фихте идею о наличии общего языка как основного признака нации подхватили многие современные исследователи.
Наряду с привычным понятием «нация», широко вошел в последние годы в научный и публицистический обиход термин «идентичность».
Этимологически восходящие к позднелатинским identifico (отождествляю) и identicus (тождественный, одинаковый, тождество, совпадение двух предметов, понятий), термины «идентификация» и «идентичность», по мнению И.В. Малыгиной, значительно потеснили традиционные понятия «самосознание» и «самоопределение», выступая при этом смысловыми эквивалентами [12].
Раскрытие проблемы национальной идентичности невозможно ограничить рамками одной отрасли знания и найти общепринятое определение термина «идентичность».
Классификация различных типов идентичности с точки зрения социологии довольно подробно рассмотрена в исследовании М.К. Поповой «Национальная идентичность и ее отражение в художественном самосознании» [14, с.15].
Анализу механизмов удержания идентичности в среде русской эмиграции с позиций социологии посвящен ряд работ В.А. Тишкова, Н.С. Фрейнкман-Хрусталевой, М.К. Поповой, Н.С. Сабенниковой и других отечественных исследователей. Авторы единодушны в том, что первая волна русской эмиграции оказалась самой массовой и значительной по ее вкладу в русскую и мировую культуру, по ее месту в истории XX века.
Многие страницы работы «Реквием по этносу» В.А. Тишкова посвящены именно феномену русской эмиграции как особой этнической группы, оказавшейся беспрецедентным явлением в истории России. Рассматривая русскую эмиграцию первой волны как некую отдельную диаспору, автор последовательно выделяет ее основные характеристики[9].
Дополняет эти характеристики работа Н.С. Хрусталевой «Психология эмиграции». Важным моментом в осознании русских эмигрантов своей национальной идентичности, по мнению Хрусталевой, являлся феномен ностальгии «как устойчивое психологическое состояние, вызванное ощущением утраты, потери, разлуки, невозможностью возвратить назад свой прежний мир, свое социально-психологическое окружение» [20, c.19]. Именно первой волне эмиграции было свойственно особенно острое чувство ностальгии. Это объясняется «наличием устойчивых духовных ценностей, воспитанных в традиции монархизма, патриотизма и христианства, наличием чувства патриотизма как особой черты в структуре духовных ценностей интеллигенции царской России, восприятием самого процесса эмиграции как ряда действий, предпринимающих в условиях стихийного бедствия, в связи с чем у многих эмигрантов отсутствовали чувства персональной обиды и озлобления на родину, отсутствием в осознании многих эмигрантов первой волны идентифицированного образа большевиков с образом оставленной ими царской России, поэтому в осознании этих эмигрантов не было переноса негативных психологических установок на образ родины, наличие чувства сопричастности к лучшим образцам русской культуры, то есть наличием чувства культурной идентичности с Россией» [20, c.19].
Вопросы осознания себя русской эмиграцией раскрывает исследование М.К. Поповой «Национальная идентичность и ее отражение в художественном сознании». Автор описывает специфику ситуации, в которой оказались русские эмигранты первой волны и причины, побудившие эмигрантов к сохранению этнико-культурной идентичности, а именно: сохранение чувства родины, православной веры, русского быта, одним словом, сохранение традиций отечественной культуры вплоть до развития традиций русской литературы и культуры [14, с.29].
Несмотря на важность проблемы национальной идентичности, в музыкознании она до сих пор не решена. Первые попытки ее постановки были сделаны в статьях Е. Ключниковой и М.Г. Раку на материале отечественной культуры 20–30-х гг. [15, с.291−300], что дает возможность сопоставить наблюдения над историческими параллелями музыкальных культур «расколотой целостности» (Л. Корабельникова) российского общества первой трети ХХ века.
Литература
1. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма – М., 2000.
2. Биллинг М. Нации и языки // Логос, 2005, №4. (http://www.ruthenia.ru/logos/ number/49/03.pdf).
3. Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. – М., 1983.
4. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. − М., 1977. − Т.33.
5. Геллнер Э. Нации и национализм. − М., 1992.
6. Гердер. И.Г. Идеи к философии истории человечества. − М.: Наука, 1977.
7. Джозеф Дж. Язык и национальная идентичность // Логос, 2005, №4.
8. Заковоротная М.В. Идентичность человека: социально-философские аспекты. − Ростов на Дону, 1999.
9. Лебедева Н.М. Новая русская диаспора: социально-психологический анализ. − М., 1997.
10. Лебедева Н.М. Социальная психология этнических миграций. − М., 1993.
11. Лебедева Н.М. Идентичность и толерантность. Сб.ст. − М., 2002.
12. Малыгина И.В. Этнокультурная идентичность (Онтология, морфология, динамика): Дисс...д-ра философ. наук. − М., 2005.
13. Назаров М.В. Миссия русской эмиграции. − М., 1997.
14. Попова М.К. Национальная идентичность и ее отражение в художественном сознании. − Воронеж, 2004.
15. Российская культура 20-х годов ХХ века в поисках новой идентичности: формирование образа «советской музыки» // Музыковедение к началу века: прошлое и настоящее. Сб. тр. По материалам конф. 30 октября − 1 ноября 2007 года. − М., 2007. − С. 291−300.
16. Тишков В.А. Реквием по этносу. – М., 2003
17. Тишков В.А. Вынужденные мигранты и государство. − М., 1998.
18. Фрейнкман-Хрусталева Н.С., Новиков А.И. Эмиграция и эмигранты: история и психология. − СПб., 1995.
19. Хрусталева Н.С. Адаптация выходцев из бывшего СССР. Взгляд психолога // Диаспоры, 1999.
20. Хрусталева Н.С. Психология эмиграции: Автореф. на соиск. доктора психологич. наук. − СПб., 1996.
21. Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. / Пер. с англ. А.А. Васильева. СПб., 1998.
22. Хобсбаум Э. Все ли языки равны? Язык, культура и идентичность. // Логос, №4.
23. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. − М., 1996.
[1] Геллнер считал, что два человека принадлежат к одной нации, «если их объединяет одна культура, которая в свою очередь понимается как система идей, условных знаков, связей, способов поведения и общения… если они признают принадлежность друг друга к этой нации. Иными словами: нации делает человек; нации – это продукт человеческих убеждений, пристрастий и наклонностей. Обычная группа людей (скажем, жители определенной территории или носители определенного языка) становится нацией, если и когда члены этой группы твердо признают определенные общие права и обязанности по отношению друг к другу в силу объединяющего их членства. Именно взаимное признание такого объединения и превращает их в нацию, а не другие общие качества – какими бы они не были, − которые объединяют эту группу от всех, стоящих вне ее». [5, с.35].
[2] По Андерсону, «нация – это воображаемое политическое сообщество, и воображается оно как что-то неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное. Оно воображаемое, поскольку члены даже самой маленькой нации никогда не будут знать большинства своих собратьев по нации, встречаться с ними или даже слышать о них, в то время как в умах каждого из них живет образ их общности. Нация воображается как сообщество, поскольку независимо от фактического неравенства и эксплуатации, которые в каждой нации могут сосуществовать, нация всегда понимается как глубокое, горизонтальное товарищество. В конечном счете, именно это братство на протяжении двух последних столетий дает многим миллионам людей возможность не столько убивать, сколько добровольно умирать за такие ограниченные продукты воображения. [1, c.30].
[3] По мнению Хобсбаума, нация «есть социальное образование лишь постольку, поскольку она связана с определенным типом современного территориального государства, с “нацией-государством”» [21, с.19]
[4] Барт считал, что эмигрантам в новой стране приходится ассимилироваться, принять статус меньшинства и «попытаться уменьшить связанные с ним невзгоды, при этом, однако, упорно сохраняя этнические особенности в сферах, не требующих межэтнического общения» [Цит. по: 21, с.250].
[5] Андерсон принимает язык как данность, образующую основу, на которой может быть построена остальная часть национальной идентичности [1, c.65].
[6] Хобсбаум представляет язык как «некую платоновскую идею языка, которая скрыто существует за всеми его несовершенными вариантами» [21, c.86].
[7] Фихте утверждал, что «первыми изначальными и по-настоящему естественными границами государств, несомненно, оказываются их внутренние границы. Те, кто говорит на данном языке, связаны друг с другом множеством невидимых уз самой природы задолго до возникновения всякого человеческого искусства; они понимают друг друга и способны и дальше развивать взаимопонимание; они связаны друг с другом и по природе образуют единое и неделимое целое» [7].
[8] Этой теме посвящены труды Дж. Джозефа «Язык и национальная идентичность» и немецкого философа Гердера «Трактат о происхождении языка».
[9] Прежде всего, это «наличие и поддержание коллективной памяти, представления или мифа о “первичной родине” (“отечестве’’ и прочее), которые включают географическую локацию, историческую версию культурного достижения и культурных героев, а также романтическую (ностальгическую) веру в родину предков как в подлинный, настоящий (идеальный) дом и место, куда представители диаспоры или их потомки должны рано или поздно возвратиться» [16, c.444−445].