Медушевский В.В - Энтелехия романтической музыки.

Рейтинг:   / 0

Медушевский В.В .

Энтелехия романтической музыки

Всерусскiй соборъ. № 1/2007г, с. 302-308

Почему существует то, что существует? Аристотель говорит об энтелехии — совокупной причине, единстве причин материальной, формальной, действующей и целевой.

Почему существует человек? В христианской системе мысли: потому, что его создал Бог. Для чего? Чтобы дать ему блаженство Своей любви, наполнить его Собою. Но создал человека не как автомат. В сердцевину души вложил свободную волю и дал поле деятельности для нее: возвести себя в состояние полной раскрытости в Боге, то есть возлюбить Его всеми силами души, притом полюбить соборно, с любовью к людям, а не эгоистически. Все силы души приспособлены к сему, ибо человек создан как образ Божий, который через усилия свободной воли призван раскрыться в жизни богоуподобления и в конечном совершенстве богоподобия. Дана соответствующая заповедь: «будьте святы, потому что Я свят» (Лев.11:45), «будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48).

Если так устроен человек, — то и вся его жизнь и все стороны жизни. Последняя цель светится во всех понятиях, какое б мы ни взяли, — будь то цивилизация, культура, образование, искусство, музыка. Все становится живым и осмысленным, сияющим радостью. А без сияния высшей цели тускнеет, мертвеет, разлагается в трупный яд.

Возьмем жанры. Что они — формальные классификационные клеточки, оковы, сковывающие композитора? Нет, в них высшая радость и животворящая сила призвания. Вот Третья соната Бетховена. Соната с наклонением в концертность. Энтелехия концертности, ее напряженное единство образа и подобия, состоит в открытом, публичном обнаружении вдохновенного творческого дара исполнителя. Если не будет в исполнении этого солнечного блеска и восторга — разве состоится произведение? Нет, оно умрет под пальцами исполнителя.

Великой энтелехией горят исторические стили. Об энтелехии романтизма — мое выступление.

Но прежде коснемся последней цели музыки.
Господь говорит: «От избытка сердца глаголют уста». В избытке энтелехия музыки. А что там, в избытке? Там сокровище, — говорит Господь.

Сокровище — это последняя цель, ради которой живет человек и которая движет его поступками. В цели светится жизненная программа, стратегия жизни, следовательно, и судьба в веке сем и будущем. Судьба человека, народа, цивилизации. И музыка — язык судьбы.

Есть два сокровища, — продолжает Господь: доброе и злое. Первое — жизнь в любви к Богу. Второе образуется отрицательным путем — отказом от великого призвания человека к вечности, истине, красоте, любви. Небесное тяготение подменено расслабленностью жизни в удовольствиях и роскоши. Дух маммоны — убийца человека.

Избрание сокровища перестраивает все содержание внутреннего мира человека. Настраивает силы души — ум, сердце, волю. Усиливает или ослабляет силы духа —жажду Бога, совесть, благоговейный страх Божий. Определяет себя в богочеловеческих добродетелях веры, надежды, любви, дарует или отнимает молитву, побуждает к творению заповедей или глумлению над ними. Проникается энергиями благодати, окрыляется в Божественной свободе (по сказанному: «познаете истину и истина сделает вас свободными» — Ин. 8:32). Либо, напротив, зомбируется дьявольскими внушениями. В конце концов человек и его музыка принимают в себя сияние красоты Божьего характера, либо выявляют в себе нечто дьявольское и скотское.

И вот, пронизав всю глубину внутреннего устроения человека, вектор избранного сокровища обрастает бесконечной конкретностью содержаний. То есть в начале мы имеем сокровище как свободный выбор, как некоторое решение воли. Человек прежде определяет для себя сокровище, а затем врастает в него всем своим существом. И тогда сокровище предстает уже не как целеполагание и выбор, а как реальность внутреннего состояния, в сращенности со всем содержанием души.

Вселенная сердца вместе с действием нездешних сил с живостью запечатлевается музыкой, почему она и становится языком последних тайн бытия, как об этом и говорили гении.

Глубина антропологии, открытая нам Господом, позволяет использовать ее в качестве программы исследований любых явлений культуры.

Рассмотрим с этой точки зрения энтелехию романтического стиля. Как и всякий иной исторический стиль, он вырастает из определенной точки в пространстве истории, но устремлен к вечности и подтягивает к себе композиторов.

Его энтелехия определена советским музыковедением неверно, что мешает адекватному исполнению и слышанию.

Говорят, например, о противоречии мечты и действительности. Удивительным образом все три слова здесь фальшивы. Мечта есть дряблый психизм, лишенный веры и упования, а, следовательно, и онтологичной бытийственной силы, ибо в мечте не живет Бог. Получается тогда, что романтики воспели ничто? Значит, романтическое искусство пусто и гнило в своей основе? Почему мы не доводим мысль до конца: сказав А — не говорим Б? Мы потеряли дар мышления без Бога? Далее: что такое противоречие и что такое действительность? Господь не устилает наш путь цветами, но посылает и испытания. «Возлюбленные! огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь», — призывает апостол (1 Пет. 4:12). В испытаниях Господь умножает Свое присутствие, если они без ропота. Малейшая примесь недовольства обстоятельствами (а ведь их посылает или попускает Бог) есть ропот, хула, неверие. За него удаляется Господь, а душа остается в том, что мы неправильно называем действительностью, но что на самом деле есть ее отсутствие — какая то дрожащая неверная черная тень реальности истинной, светозарной, могучей. Пределом такой мнимой реальности становится ад, который есть окончательное вечное отсутствие Бога. В адской тьме носятся несчастные клубки неутолимого недовольства, ропота и злобы, потерявшие без Бога человеческий и ангельский облик.

Могут возразить: но ведь такая омраченность и вправду есть в романтизме, и она проявлялась биографически (например, у Гейне). И исторически: разве одичалый визг экспрессионизма — не доведение омраченности до геенны?

Отвечу так: было и почернение. Но кто сказал, что оно есть действие энтелехии романтизма? Не отступления ли от нее? Мы не должны подменять одно другим. Но тогда энтелехию предстоит еще определить, — эту реальную силу, которая подняла романтизм, которая и поныне может вливать в нас огонь вдохновенной жизни при правильном исполнении. Ведь это ж не попса какая-то, бездуховно-унылая! Это великий стиль. Он не получил бы бессмертия, если бы не имел в себе светлого корня.

Тогда, чтобы не увлечься нам нечаянно пародией на романтизм и не исказить его в исполнении, все нужно переформулировать: не мечта перед нами, а огонь бытийственной ревности и просвет истинной реальности. Не противоречие, а возжигание света во тьме. Не уход, не бегство, а прорыв к истине.

То, что мы неправильно понимаем как недовольство действительностью (то есть фактически как хулу и ропот), — на самом деле есть неудовлетворенность земным и временным, ибо мы призваны к вечности. Скучает душа на земле и тянется к небесному. Остро ощущает недостаточность земного, ибо только вечный Бог может заполнить ее безмерность. Так нам и заповедано: ощущая себя странниками, искать небесной отчизны, быть в мире, но не от мира.

Отчего ж вдруг умножилась тоска по небу?
Спокойно-стройная сила классицизма, питавшаяся верой в незыблемое благородство жизни, незримо поддерживалась существованием династий. Само это слово, означающее «могущество», стоит не в случайном этимологическом родстве с греч. динамис — сила.

Сотрясенное разнузданностью революции, благородство стало вытесняться своей противоположностью — хамством. В первом десятилетии XIX века Бетховен так оценивает современное ему состояние человечества: «Что Вы скажете об этом мертворожденном мире? От нынешнего века я более не жду ничего прочного, и ни на что, кроме слепого случая, твердо полагаться нельзя». Почва классицизма — чувство прочности благородства на земле — была выбита из-под ног. На что опереться?

В отличие от вялого и темного XXI века гении романтизма ясно чувствовали, Чьей только силой и можно противостать надвигающейся угрозе бездуховности¹. В Германии чудище бездуховной тьмы прозвали филистерством. В немецком языке филистер означает филистимлянина. Филистимляне не знали Бога и противились Ему. Против силача филистимлян, громилы Голиафа, выступил пастух Давид. И чем победил кичливое чудовище? Преданной любовью к Богу.

Этой силой сродняются члены невидимого Давидсбунда Шумана, представленного в его музыке и публицистике². Только она, небесная сила, может вытащить людей из засасывающего болота бездуховности. В финальной пьесе «Карнавала» (также в финале «Симфонических этюдов» и во многих иных сочинениях) она представлена полетным вдохновением мужества. Что за небывалая интонация открылась Шуману и легла в основание его стиля! Откуда ее энтузиастические пунктирные ритмы, полнозвучные аккорды стаккато, сплетение в ней в маршевого, танцевального и гимнического жанровых начал? Этой интонации подражали многие композиторы (например, Чайковский в Большой сонате, только не вполне удачно, с излишней земной тяжестью). Что их влекло? Открывшийся Шуману род красоты имеет библейское происхождение. Не могут не вспомниться слова Писания: «Давид скакал из всей силы пред Господом… Когда входил ковчег Господень в город Давидов, Мелхола, дочь Саула, смотрела в окно и, увидев царя Давида, скачущего и пляшущего пред Господом, уничижила его в сердце своем» (2 Цар. 6:14,16)³.

1 - Но чувствовали не без поддержки общей атмосферы XIX века: победой русского народа Господь воскресил Запад. Без нее не было бы Шумана. Без победного входа в Париж имп. Александра I, без союза сплотившихся династий, воспетого Бетховеном в хоре в честь светлейших союзников (1814), и Париж не возродился бы как центр духовной жизни, не просияли бы гении Шопена и Листа. Как смогли бы они творить полетную и окрыленную музыку среди распоясавшейся тьмы, когда б сатанический ХХ век наступил в начале XIX века?! Могучий жертвенный подвиг России стал причиной расцвета культуры Запада и породил чудо русского XIX века. Между духом власти и цветением культуры существует прямая пропорциональная (естественная!) связь, а вовсе не абсурдная обратная, как то мнится либералистам: с удивлением говорят они о расцвете культуры в реакционные, как им кажется, времена. Не понимают того, что истинный прогресс (этимологически: «шествие вперед») своим критерием имеет приближение к Богу, а не удаление от Него во тьму кромешную. Подлинные причины расцвета культуры остались неведомы демократам. Напротив, из всех газет Запада полились потоки демократической клеветы на спасительную для Запада миссию России — к возмущению М. Глинки, В.А. Жуковского и других их русских современников. Более того, после поражения масонской Франции в этой первой протомировой войне, главное направление удара было перенесено на Россию: через 8 месяцев после окончания Венского Конгресса с участием имп. Александра I и восстановления династий, через 5 месяцев после образования Священного союза, в феврале 1816 года в Санкт-Петербурге организовано тайное общество "Союз спасения", через 9 лет будет предпринята первая попытка масонского переворота (к счастью для России и всей мировой культуры — неудавшаяся). Но только в ХХ веке с падением династий начнется парад сатанизма в жизни и культуре.
2 - В православном учении Церковь живых и усопших едина. Для молитвы и любви нет границ между поколениями. Святые — реальные участники и помощники в нашей жизни. И о всех от века усопших молится Церковь. Протестантизм, забыв о них, оскопил себя. Нежная душа Шумана, не перенеся этой материалистической ожесточенности сердца, вернулась к естественному для человека чувству родства поколений.
3 - Интересная параллель в истории русской святости: по воспоминаниям Н.А. Мотовилова, преп. Серафим Саровский «часто поминал мне о Святом Царе, Пророке и Богоотце Давиде, и тогда приходил в необыкновенный духовный восторг. Надобно было видеть его в эти неземные минуты! Лицо его, одушевленное благодатию Духа Святого, сияло тогда подобно солнцу… Так-то, ваше боголюбие, так, — говаривал батюшка, скача от радости (кто помнит еще сего святого старца, тот скажет, что и он его иногда видывал как бы скачущим от радости»). См.: Неизвестный Нилус. Москва, Православный паломник, 1995. Статья «Что ждет Россию?»

Обновление духовно-подъемной силы музыки не было только личной потребностью Шумана: он вполне осознанно видел всеобщую нужду в мужественной интонации. По его словам, за духовную расслабленность современников стоило бы облечь их в женский наряд. О сочинении Генри Гэга Пирсона он пишет: «Всякое проявление силы и мужества, если оно обнаруживается даже еще и не вполне совершенно, как в данном случае, мы должны приветствовать в нашей музыкальной современности; ведь наше время, и особенно в лице своих наиболее популярных мастеров, так склонно к противоположному» (Роберт Шуман. Избранные статьи о музыке. М., 1956, с. 346).

Сила небесной любви — не только матерь мужества, отваги и летучей радости. Она светится и в несказанной тихости. И здесь тоже пред Шуманом предстал неповторимый род красоты.

Взглянем на «Танцы Давидсбюндлеров». Мой студент из Малайзии просил меня помочь ему в понимании смысла композиции, ибо без того для него невозможно исполнение: не складывается линия развития.

Ключ дают письма к Кларе: «В «Танцах» много свадебных мыслей, они возникли в самом прекрасном волнении, какое я только могу припомнить. Я тебе их когда-нибудь объяс¬ню». И в другом письме: «Разве ты не получила «Давидовы танцы»? /.../ Займись-ка немного ими, слышишь? В них мое личное /.../ Что заключено в «Танцах», это моя Клара поймет; они посвя¬щены ей более, чем что-нибудь другое».

Но даже Клара не сразу оценила неземную красоту Танцев. Зато в поздние годы часто играла их в кругу близких друзей. И тогда, свидетельствует современница, «казалось, что старая, седая женщина становилась молодой, ее лицо светилось…» Именно это чувство неземного восторга определено в композиторской ремарке к последней пьесе: «Переполняя чашу, Евсебий сказал следующее; при этом, однако, глаза его блестели огромной радостью».⁴ Причина радости — небесная любовь. (Напомним, что греческое имя Евсевий означает «благочестивый», «набожный»; первая часть слова связана со значением «благой», вторая — со значениями поклоняться, благоговеть, совеститься⁵)

Стержневыми оказываются вторая пьеса и предпоследняя, повторяющая ее материал. Духовно реприза всегда выше экспозиции, ибо ее энтелехией является восхождение в красоту смысла, который лучше осознается благодаря наличию срединного материала.

Сама вторая пьеса написана в уникальной шумановской трехчастной форме с обособленным повторением средней части (а не вместе с репризой как у всех других композиторов). Притом в противовес классической традиции крайние части неустойчивы, а средняя устойчива. В данном случае крайние части развертываются на таинственной интонации нонаккорда с секстой, взыскующей неба. И его просияние — просияние рая — есть энтелехия центральной мажорной середины, как бы духовного центра пьесы.

Божественная тихость становится целеустремлением всего цикла. Безумно трудная задача! Как добиться, чтобы полностью исчезло время, чтобы уже не хотелось больше никакой иной кульминации, — ни чего-либо другого, тем более бравурных бисов, ибо смысл божественной блаженной тихости в ней самой? Соответствующей должна быть и энтелехия коммуникативной ситуации: слушатели должны забыть о концертном зале.

4 - Все цитаты — по кн.: Житомирский Д.В. Роберт Шуман. Очерки жизни и творчества. М., 2000, с. 156.
5 - Божественной мудростью исполнено единство имен шумановских героев: от благоговейной евзебиевской веры человек расцветает дарами Божьими (Флорестан — цветущий), тайный восторг сияющих очей изливается тогда в пламенении окрыленного духа. В «Эвсебии» из «Карнавала» устремленная в Небеса любовь в сокровенной тихости Adagio переполняет грудь непостижимостью септолей. Как символично, что во всей пьесе нет ни одного тонического трезвучия! Да и можно ли завершить все предложения и всю пьесу иначе, чем на высоко над землей вознесенном тоническом квартсекстаккорде? Но и Флорестан в следующей затем пьесе во фрагментах Адажио с изумлением замирает перед тайной красоты — в цитате из «Бабочек».

В невидимом пространстве музыкального общения они уже и не слушатели — они друзья, сродненные волнующей тайной: красотой небесной любви. Разве нужны в раю железные люди? Музыка Шумана стремится всех слушателей сделать Давидсбюндлерами, людьми с небесно-чутким сердцем.⁶ Таковы безмерные требования произведения к духовной красоте души исполнителя, к совершенству его слуха и пальцев, способных выразить неземное. Но иного пути нет. Либо нужно оставить произведение другим исполнителям.

Да, не было иного пути у гениев, как обнажить смысл, показав людям небывалую притягательную красоту истинных отношений к жизни, чтобы увлечь ею.

Этот путь определился у Шумана сразу. Вот его «Бабочки» — второй опус, а какой гениальный! Кто такие бабочки? На вопрос Клары Вик композитор ответил: это души людей, которые вылетают из них, когда они засыпают. Как по-детски трогательно и достоверно композитор интонационно запечатлел этот выход души в мир истинный и прекрасный при переходе от интродукции к основной теме! Истинная красота не померкла и в конце произведения, когда герой пьесы, убедившись в любви возлюбленной к брату, жертвенно и благородно удаляется в неизвестность, дабы не потревожить покой любящих. Из шумановских начальных интонаций интродукции Мусоргский выстроил вступительные такты «Рассвета на Москве-реке», озаряющего драму «Хованщины». Смысл Бабочек — тоже рассвет, рассвет в душе вопреки печали.

Итак, интонации «скакания Давида», неизъяснимой нежности, благоговейной молитвенно-хоральной приподнятости души, как в пьесе «Поэт говорит», как в «Посвящении», как в главной теме фортепианного концерта, и многое иное… — все возможные примеры свидетельствуют о светлом происхождении стиля без примеси мрака и недовольства.⁷

Внимательное рассмотрение музыки отвергает унылое понимание существа романтизма. Оно побуждает усомниться и в точности Шиллеровского определения сущности романтизма как поклонения прекрасной человеческой душе. Все же нет. Иная, противоположная сила возвысила романтизм: он поклонился не душе, а тому более высокому, могучему, светлому, вечному, чему только и можно поклоняться и что единственное может воссиять в душе. Красоту небесного света душа романтика возлюбила сильно, горячо желая ею напитаться. Эту энтелехию романтизма, небо-стремительную его силу, мы должны отчетливо обозначить в восприятии, отделив от попыток скверной интерпретации в духе лживой самовлюбленности. Тогда с большей ясностью воспримем красоту этого великого стиля, третьего и последнего эпохального стиля нового времени.

Энтелехия, если сказать совсем просто, это лучшее в человеке и музыке. Истина в лучшем, а худшее есть отвержение лучшего, отказ от энтелехии, от призвания, что ведет к черноте. С научной точностью это искривление определил Пушкин: «Лорд Байрон прихотью удачной облек в унылый романтизм и безнадежный эгоизм». А где эгоизм, там невдалеке и сатанизм.

Нам надо быть внимательными, по апостольской заповеди не верить первому попавшемуся духу, но различать духов (1 Ин. 4:1), исполнительскими усилиями выделяя в музыке ее светоносную основу — ангельскую первопеснь, дабы ненароком не запеть вдруг с голоса ледяного, дьявольского, бесконечно чуждого началам великой цивилизации.

Музыковедческое различение энтелехии стиля и противостоящей ей мрачной дьявольской хулы призвано служить лекарством от слепоты сердца и слуха.

6 - И вновь мысль обращается к незримым онтологическим опорам европейской жизни. Разве могла бы существовать в Европе эта неслыханная светлая и дивная тишина в душе, если бы на незнакомом ей православном Востоке не было Удерживающего (2 Фес. 2:7): если бы через Россию не простирался и на весь мир покров Божьей благодати?
7 - Контраст возвышенного и земного — сквозной в образной системе Шумана. Второе — для оттенения первого, дабы сделать его еще более желанным. Но нет и тени осуждения или неприязненности. Обратим внимание, например, на светло-спокойную, мирно-объективную интонацию цитирования «Гросфатера» в шумановских сочинениях. В Бабочках эта тема так же тает в сознании удаляющегося героя, как и основная тема цикла.